Отпустило…

Когда вся Сеть гудела после взрывов в метро, я молчал. Не мог даже думать на эту тему, не то что говорить или писать. Я ведь был тогда на Лубянке перед входом в следующий вагон «красной стрелы». Помню, какая она была красивая — красные вагоны и сиденья, ярко-желтые поручни. Помню странно тихий звук взрыва, клубы черного дыма, мне еще показалось, что край станции просто ушел в никуда, жирный привкус пепла на губах и резкий запах пластита, изрезанное осколками стекла лицо и пронзительный нечеловеческий крик женщины. Помню свой ужас от осознания того, что если бы мама, которую я провожал на вокзал, не свернула бы в другую сторону и мы бы не потеряли 15 секунд, то пошли в сторону первого вагона и успели бы дойти до того самого, который превратился в развороченную мясорубку. Как выходили, вцепившись друг в друга не через выход, где уже была давка, а снова через переход с Кузнецкого Моста, во внутренний дворик, где еще никто ничего не знал — не задумываясь, просто от страха сойти со знакомой дороги в никуда.

Я как-то сразу понял, что 15 секунд отделяли меня от пустоты, от темноты «за порогом». Я ведь не верю ни во что успокоительное, что обещает хоть какое-то продолжение. И понимание того, что какие-то загипнотизированные уроды могли нас отправить в никуда, стиснула мозг настолько, что в нем не помещалось больше одной мысли. Выйти. Уйти подальше, то ли от людей, то ли наоборот — к людям. Хотелось убедиться в том, что ты жив и было страшно подходить к другим людям, которым я не верю и не знаю, что от них можно ждать.

Постоянно обновляющаяся новостная лента в телефоне наполняла сознание словами, которых я не понимал. Вкус спиртного, которого не было,  только чуть-чуть отпустило мышцы. И над всем этим — переполняющая благодарность к Сереге, ангелу-хранителю, который примчался и принес с собой восхитительное понимание того, что теперь я могу отпустить контроль над реальностью, которая все равно от меня ускользает, потому что он вытащит, он скажет, что делать и вообще — все будет хорошо.

Как на следующий день, благополучно проводив поезд, чуть не пошел домой пешком, потому что спускаться «под землю», как я обычно говорил про поездку в метро, я не хотел, само звучание этого фразу навсегда поменяло свое значение. Метрополитен стал большой могилой. Как еще неделю я прятался за колонной до тех пор, пока приходящий поезд не останавливался полностью и потом я быстро нырял внутрь и выискивал опасность в лицах всех пассажиров, не находил, но все равно не мог успокоится, почти переставая дышать и задыхаясь к концу пути от этого.

Три дня у меня был классические признаки пост-травматического синдрома, на пятый я уже смог сосредоточиться на работе, а сегодня мне вдруг стало очень страшно и плохо. А потом — прошло. Прошел страх, прошла эйфория, прошла «пьяная» слезливая сентиментальность по поводу и без, прошла злость, закипающая быстрее, чем я успевал ее осознать. Все прошло. Мне не снится развороченный красный вагон, у меня хватает сил выходить из метро во внутренний дворик Кузнецкого Моста, а свою потертую зеленую куртку я ношу с наслаждением, как личную броню, абсолютную защиту от всех невзгод, сумевшую закрыть меня даже от смерти, хотя запах горелого пластика выветрился из нее не вполне и я еще иногда вздрагиваю, когда его чувствую. Отпустило…

Я остался жив, и большего подарка судьбы желать просто стыдно. Я не знаю истинных причин, я не хочу влезать в теорию заговоров и теологию религиозных конфликтов. Не в этом дело. Таксисту, который пробовал рассуждать об этом, я чуть не набил морду. И до сих пор жалею, что не разбил ту камеру, объектив которой скользнул тогда по мне и жадно набросился на окровавленные лица и руки пострадавших. Нельзя было делать резких движений, паника погубила бы всех. Понимая это, я все равно жалею, что эта камера осталась неразбитой. И горе-оператор это понял, когда встретился со мной взглядом, потому что опустил объектив и дал нам спокойно пройти. И дело не в моем потрясении — оно-то прошло. Дело во внутреннем отношении к стервятникам, набегающим на чужую кровь. Теперь я могу пожалеть даже шахидок, бедным девочкам просто заморочили голову, а настоящие подлецы — те, кто все это придумал. И я готов поверить в любой самый страшный ад, если мне скажут, что там уже оказался Саид Бурятский и готовятся места для «мобильных репортеров», которые лезли в медицинские фургоны с телефонами в вытянутых руках. Это единственное, что я не хочу забыть и простить…

Комментарии отключаю.
Спамеров в обсуждении этого текста я просто не переживу.